//Непридуманные россказни Аркадия Шилклопера

Непридуманные россказни Аркадия Шилклопера

Так необычно назвал свою новую концертную программу Аркадий Шилклопер, имя которого навеки вписано на скрижали истории мирового джаза: валторна, всегда считавшаяся академическим инструментом, благодаря его таланту стала инструментом джазовым. Семь лет назад, напомню, Аркадий был на гастролях в Липецке и дал интервью нашему журналу. И вот новая встреча — после концерта в Доме музыки, в котором также приняли участие струнная группа Липецкого симфонического оркестра и музыканты ЛИД-проекта, корреспондент «НГ» расспросил гостя о радостях и печалях, случившихся за это время в его жизни.

— Самое яркое событие последних лет, наверное, запись в 2015 году альбома «Owner of a Lonely Horn» с Омским симфоническим оркестром, — говорит Аркадий.  — Это симфоническое посвящение арт-рок группе «Yes». Я ее давний и преданный фан!

— Вы давно начали слушать «Yes»?
— Еще школьником, в начале 70-х. Музыканты «Yes» смогли выйти за рамки привычного рок-звучания, создав свой неповторимый музыкальный язык. Я, помню, слушал их и не понимал, как они ухитряются играть такое, да еще live. В их альбомах была вся палитра академической музыки, представленная рок-средствами.
А идея сделать альбом-трибьют группе «Yes» посели-лась во мне тридцать лет назад. И только лет десять назад я наконец-то решился взяться за эту работу, большую и трудную: только на то, чтобы переложить музыку «Yes» для симфонического оркестра, у меня ушло около пяти лет. Мне хотелось выразить свою давнюю любовь и собственное отношение к их музыке, найти в ней свое место. На концерте в Липецке прозвучали четыре вещи из этого трибьюта, в том числе, «Сhanges» — вещь, написанная в очень непростом размере семнадцать восьмых, сложном для академических музыкантов. Тем не менее, липецкий оркестр во главе с дирижером Алексеем Моргуновым прекрасно справился с этой задачей — они молодцы.

— Что важнее для трибьюта — точность воспроизведения оригинала или переосмысление?
— Хороший исполнитель, даже выдающийся, не всегда творец. Копировать – не значит создавать свое. Главное — найти свой голос, даже исполняя чужие произведения. Есть, к примеру, такая российская группа Leonid & Friends, исполняющая кавер-версии песен великой группы 70-х годов «Чикаго» лучше, чем… сами музыканты «Chicago», которые с этим, кстати, полностью согласны. Они даже выложили каверы «Леонид и друзья» на своем сайте! У русских каверов миллионы прослушиваний — намного больше, чем у оригинальных треков. Америка на ушах стоит: русские исполняют американскую музыку лучше, чем американцы! Как это?! Леонид Воробьев, лидер «Leonid&Friends», предложил и мне поучаствовать в записи «If you leave me now» — бессмертного хита «Чикаго». Получилось классно! Послушав готовую запись, я буквально офигел, — другого слова даже не подберу. Тем не менее, это всего лишь идеально точная копия, а когда я предложил Леониду сыграть эту вещь так, как я ее вижу, своим голосом — он отказался. Кавер, я уверен, все же должен быть глубоким переосмыслением, как это мы сделали с материалом «Yes». Да, это риск, можно пролететь, но человек, который не рискует в искусстве, — не творец. Это уже ремесленник, но они тоже нужны, как без них? Творца часто называют сумасшедшим, и это нормально. Сегодня его считают чудаком, а через сто лет выясняется, что он гений. Примеров тому много.

— Что стало главной утратой последних лет?
— Это уход Михаила Альперина — брата, друга, коллеги по «Moscow Art Trio», который открыл для меня целый мир. С его кончиной я осиротел, это невосполнимая человеческая и творческая утрата.

— Возможно ли возродить «Moscow Art Trio»?
— Нет, без Миши это невозможно. Да, можно возродить любой другой коллектив, но только не этот. «Moscow Art Trio» — его авторский проект, в нем он был творцом и скульптором, а мы с Сергеем Старостиным были обрамлением, хотя и вносили свой вклад.

— Михаил, будучи скульптором, убирал, как Микеланджело, всё лишнее, что не было похоже на Давида?
— Нет, коли уж на то пошло, то я выполнял функции Микеланджело — убирать всё лишнее была моя работа (смеется). Миша часто приносил гору исходного материала, который я начинал решительно отбраковывать.

— Михаил Альперин творил, вы — отбраковывали… А Сергей Старостин?
— Он был… как бы это сказать… мастером-отделочником. Надо, допустим, было отыскать какую-то пьесу, мажорную или минорную, и Серега начинал выдавать их одну за другой из музыкального компьютера в своей голове, пока не находилась та вещь, что нравилась мне и Мише. Сергей знает фолк всех народов и времен России: казаков, молокан, старообрядцев, — кого угодно, это живая фолк-энциклопедия. И он мгновенно перебирал варианты, какие-то слова сам тут же сочинял, что-то клеил, короче, импровизировал.

— Импровизировал? Вы мне семь лет назад говорили, что не верите в импровизацию, помните?
— Конечно, помню. И сейчас не верю — я вообще неправильный. Мало того, что я не люблю, когда меня называют джазменом, я действительно не верю в импровизацию. И Миша в нее не верил. У нас в «Moscow Art Trio» всегда была полная импровизация, но импровизация была осознанная.

— Осознанная… Это как?
— Правильнее будет назвать ее «компровизация». Мы придумали этот термин с моим старым коллегой Джоном-Вольфом Бреннаном — пианистом из Швейцарии, шотландцем по национальности, родившимся в Дублине. Композиция и импровизация на концертах «Моscоw Arт Trio» всегда взаимно дополняли друг друга. Впрочем, искушенный зритель всегда улавливал, когда одно кончается и начинается другое.

— Почему не любите, когда вас называют джазменом?
— Джазмен — это понятие узкое! Слово «джаз» пришло к нам из негритянского сленга и обозначает особое состояние и настроение, которое есть и в классической музыке, да вообще в любой музыке. Джаз — это наслаждение, упоение, блаженство, даже оргазм, если хотите.

— Но ведь джаз такой разный — есть бибоп, кул-джаз, джаз-рок, эйсид-джаз и множество прочих его направлений.
— Есть, но эти названия придумывают не музыканты, а критики — им важно, как назвать то, о чем они пишут. Это их работа (смеется). Для меня мир музыки един уже давно, к счастью. Я не понимаю, когда начинают делить, мол, вот это джаз, а это не-джаз. Джаз может быть в классике, как и классика в джазе — мне, человеку, просидевшему много лет в яме оркестра Большого Театра, это видно лучше, чем другим. Это один язык, в котором все переплетено, хотя есть каноны, которые, естественно, надо соблюдать — ту же музыку барокко в джазовом ключе, понятно, не сыграешь.

— Идея Джона Кейджа, о том, что границы между музыкальными жанрами будут размываться, живет?
— Живет, но не побеждает — музыканты потеряли единство. В прошлом они были многостаночниками: дирижировали, играли, преподавали, сочиняли музыку. Тот же Бах, к примеру, был великим органистом и виртуозно играл на скрипке, пел в хоре. В ХХ веке, увы, произошло разделение. И сейчас композиторы, аранжировщики, дирижеры и музыканты копаются на отдельных грядках — каждый на своей: композитор пишет музыку, дирижер раздает музыкантам ноты, те начинают играть, а в итоге композитор, сидящий
в зале, не узнает свою музыку — я не раз видел и слышал, как композиторы спрашивали, что это звучит со сцены. К слушателю приходит совсем другое… А вот в джазе месседж исполнителя идет к зрителю напрямую!

— Опыт работы в оркестре Большого театра Вам пригодился?
— Классическая музыка меня структурировала: из нее
я брал структуру, отношение к звуку и гармонии. Я большой фан Стравинского, очень люблю Бартока, чуть меньше — Дебюсси. Помню, впитывал всё, как губка: прекрасные певцы, великие дирижеры, выдающиеся музыканты! Можно ли было о чем-то еще мечтать? Тогда я был страшно доволен собой: двадцать два года — пацан еще, а уже в основном составе оркестра работаю, учусь в Гнесинке, в загранку на гастроли езжу, зарплату приличную, почти триста рублей, получаю — это, на секунду, в начале 80-х! А ведь мог футболистом стать (смеется).

— Не жалеете, что футбольная карьера не сложилась?
— Давно уже не жалею! Мой папа, человек мудрый, отсоветовал мне идти в футболисты, сказал, что к тридцати годам я, весь ломаный-переломанный, буду заново искать свое место в жизни. Сам-то папа был инженером, работал
с утра до ночи, получая 200 рублей. А в футбол играл я очень прилично, меня даже в ЦСКА приглашали. Да и в оркестр Большого Театра меня приняли не только по результатам конкурса, в котором я сыграл лучше всех, но и для усиления футбольной команды театра, где я стал капитаном. Играл и в нападении, и в полузащите — я человек азартный. Впрочем, азарт — это вещь нужная не только в футболе, но и в музыке — без него на сцене делать нечего. Тут всё переплетено: футбол — это та же коллективная импровизация: надо быстро соображать и так же быстро делать.

— Что вас заставило уйти из академической музыки?
— Как утверждают психологи, каждые семь лет надо что-то в своей жизни кардинально менять. И так уж получилось, что я провел в оркестровой яме Большого Театра как раз семь лет, после чего сам, без всяких подсказок, интуитивно понял, что наступило время перемен. Будучи академическим музыкантом, я был уверен, что валторна — не джазовый инструмент, однако всегда интересовался разными жанрами, играл джаз-рок на бас-гитаре и даже переносил гитарные пассажи на валторну. Но это были чистой воды понты перед коллегами, не более. На меня в Большом смотрели искоса, мол, чувак дурака валяет, джазует. Хорошо, что меня в тот момент поддержал выдающийся немецкий валторнист Питер Дамм. Он приезжал тогда в Москву и меня приставили к нему в качестве… переводчика. Я познакомил Дамма со своими джазовыми опытами на валторне, от которых он пришел в восторг: «Дас ист фантастиш!», о чем рассказал руководству театра, которое сменило гнев на милость. Одно время я был даже не выездным, поскольку на меня телега пришла, что этот самый Шилклопер в капстранах — о, ужас! — один ходит по улицам, а не в составе группы, как полагается. Ну да, было дело: языки я знал, вольно общался, посылал, если что, куда подальше. Хоть я по знаку зодиака Весы, человек сбалансированный, во мне всегда был воздух бунтарства и внутреннее брожение. Я мог бы, конечно, и до сего дня в яме сидеть, «пукать» на валторне до самой пенсии. «Евгения Онегина» мне довелось играть за семь лет раз, наверное, двести. А мог бы еще пятьсот раз сыграть.

— Как вы учились играть джаз на валторне?
— Как-то я услышал записи американского валторниста Джулиса Уоткинса и с этого момента понял, что джаз можно играть на валторне, которая дает больше возможностей, чем тромбон, труба или флюгельгорн. Валторна — это инструмент, тембр которой наиболее близок к человеческому голосу. Обучаясь, я шел обычным путем: слушал, потом копировал и очень быстро научился играть свинг на валторне, с чем у большинства классических музыкантов большая проблема: они не умеют играть «по-джазовому», не могут артикулировать, не понимают джазовую фразировку. Тем не менее, я всегда старался не делать то, что делают другие — всегда
искал свой голос и нашел его.

— Сегодняшний концерт в Липецке понравился?
— Да, понравился, хотя, признаться честно, я редко остаюсь доволен своими концертами. Понравился дирижер Алексей Моргунов, с которым мы первый раз работали. Игорь Верещагин прекрасно сыграл на органе. Оркестр и музыканты ЛИД-проекта отработали на высоком уровне. Все хорошо сложилось.

— Вы не раз говорили, что порой на своих концертах выпендриваетесь. А в Липецке сегодня был выпендреж? Ведь у нас не самый музыкальный город на планете…
— Бывает выпендреж, да. Выражаясь пристойно, ты включаешь свой артистический опыт. А в липецком Доме музыки или в Карнеги-холле это происходит — для меня нет никакой разницы. Мне Липецк так же важен, как и Нью-Йорк. Сегодня я давал возможность выпендриться ребятам, и если бы они эту инициативу поддержали, я бы тоже включился. Но выпендреж надо гасить – в моем возрасте это лишнее. Говоришь себе: Аркадий, тебе уже 63 года, пора угомонить свое эго и обуздать гордыню. Все и так знают, что можешь и так, и эдак, работай уже над выразительностью. Я сегодня себя сдерживал искусственно, а это должно быть естественно. Пусть молодежь выпендривается. Алексей, наверное, спиной чувствовал, что я борюсь с собой. Выпендреж нужен, когда надо расшевелить публику, она порой бывает инертна. А сегодня в Липецке зрители реагировали на всё очень живо.

— Публика везде разная?
— Очень. В России, к примеру, тебе фору не дают, даже когда тебя знают. А ну-ка покажи, мол, что-то новое. И ты показываешь, на что способен: всякие трюки исполняешь, выпендриваешься опять же. А вот в Европе этого нет — там публика работает на тебя, она тебе рада, никакого скепсиса.

— Звездную болезнь вам когда-нибудь приходилось испытывать?
— Я всегда старался давить в себе ее малейшие проявления — с эгоизмом борюсь. Мне чужды престиж, репутация и респектабельность — для творческого человека это шоры. Хотя творческий человек имеет право на глупости, поскольку в любом творчестве есть бунт и аромат индивидуальной свободы. Впрочем, обуяла меня однажды гордыня, было такое после выхода моего первого сольного альбома «Hornology», когда я ушел из академической музыки. Хвалил себя, как Пушкин, после «Бориса Годунова», помните?

— Ай да, Шилклопер! Ай да, сукин сын! Так?
— Ну почти… Ай да, Аркашка! Ай да, сукин сын! (смеется).

— Сегодня в Липецке вы не играли импровизационную музыку на альпийском роге. Почему?
— Да облажался! (смеется). Когда собирался в Липецк, забыл одно колено своего рога, который без него на двадцать сантиметров короче: 340 сантиметров вместо 360. А это аж на полтона выше!

— А какая длина у самого длинного альпийского рога?
— 47 метров! Он попал в Книгу рекордов Гиннеса. Правда, для исполнения музыки он не подходит — из него только Гулливер, пожалуй, смог бы что-то выдуть. В нем, если наклеить внутри обои, жить можно (смеется). Рог длиной 14,4 метра — вот самый длинный инструмент, на котором можно издать какие-то звуки.

— Вы даете мастер-классы?
— Даю. Хотя, как ни смешно, я не учу игре на валторне, я не знаю, как этому можно научить. Ну не умею я учить! Я даю другое: помогаю музыкантам найти путь к индивидуальной свободе, найти свою тропинку, свою дверь, подсказываю, как развиваться и не быть ремесленником. Учу быть в гармонии с природой и окружающим миром. Это особенно важно сейчас, когда цифровое общество загоняет нас в рамки маленького экрана гаджета — крохотное окошко, через которое человечество познает мир. Поэтому я учу своих студентов слушать звуки природы: птиц, журчание ручья, шум ветра.

— А сами учитесь?
— С удовольствием учусь новому. Не зря же я играю на диджериду, мелофоне и вагнер-тубе. Если не учиться и не меняться, то у человека развивается профессиональный идиотизм — он зациклен на своей работе и не видит ничего кроме своей копны, которую усиленно молотит. И хотя я, возможно, один из лучших джазовых валторнистов планеты Земля, сам в себе я валторниста уже не вижу. Музыка для меня — это мир, у которого нет границ.

Владимир БАШМАКОВ
Фото автора, Татьяны Гориловской, Ольги Капровой